16:44 

Кэленен
Life's a funny proposition, after all...
Автор: Ллойд Джонс
Название: Мистер Пип
Перевод - Кэленен, бета - [J]suok27[/J] .
Дисклеймер: перевод для house-md.net.ru, никакие коммерческие цели не преследуются
25 и 26 глава

Вот и все. :rotate:

Глава двадцать пятая


Стоял декабрь. Поэтому я не ожидала, что здесь будет так холодно и ветрено. Ветер просто набрасывался на деревья и прохожих. Бумажки — я никогда не видела, чтобы ветер носил столько бумаги — неслись вдоль шоссе и цеплялись за опоры. Морские птицы не поднимались ввысь, а кружили над школьной площадкой, мимо которой я проехала на такси. Я представила себе Грейс, только окончившую школу и прижавшуюся лицом к окну такси, такого же, как и то, которое везло меня сейчас в центр это небольшого суматошного города. Я остановилась в шумном мотеле. Там жила молодежь из самых разных стран. Они приехали сюда, чтобы куда-то взбираться, гулять, заниматься серфингом, кататься на лыжах, прыгать с тарзанки и напиваться. Многое из того, что мистер Уоттс рассказывал нам о своем мире, нахлынуло на меня со всех сторон. Куда ни посмотри, везде кирпич. И трава. Мистер Уоттс был прав. Трава играет большую роль. Заполняет окна. Прочерчивает улицы. Перебегает с холма на холм.

Если мистер Уоттс так и не смог расстаться с персонажами «Больших надежд», то о ком же он забыл в своей настоящей жизни? Я заглянула в телефонную книгу. Там было сорок три человека по фамилии Уоттс. Не помню, какой по счету номер я набрала, девятый или десятый, когда мне ответили:
- О, полагаю, вам нужна Джун Уоттс.
Мне назвали улицу, и я отыскала Дж. Уоттс, живущую по данному адресу. И когда я набрала номер, голос на том конце ответил:
- Алло, Джун Уоттс слушает.
- Могу я поговорить с мистером Уоттсом?
Повисла пауза.
- Кто говорит?
- Меня зовут Матильда, миссис Уоттс. Ваш муж был моим учителем...
- Том был кем? - мне показалось, она готова рассмеяться. Затем она издала другой звук, как будто это вовсе не стало для нее таким уж сюрпризом.
- Это было давно. На острове.
- О, - ответила она. Повисшее молчание, видимо, означало, что она пытается собраться с мыслями. - В таком случае, полагаю, вы должны знать ту женщину, Грейс.
- Да, миссис Уоттс, - ответила я. - Я знала о ней. Хотя почти не была с ней знакома. Грейс умерла несколько лет назад.
Миссис Уоттс ничего не ответила.
- Я бы хотела заехать к вам, миссис Уоттс, - сказала я.
Молчание перерастало в недовольство.
- Я надеялась...
- Я немного устала сегодня, - сказала она. - О чем, вы сказали, пойдет речь?
- Ваш муж, миссис Уоттс. Он был моим учителем.
- Да. Вы говорили. Но сегодня вряд ли получится. Я собиралась уходить.
- Я могу приехать только сегодня. Я улетаю назад в Австралию завтра после обеда.
Вдох. Я ждала, закрыв глаза.
- Хорошо, - сказала она. - Это же не займет много времени?
Она рассказала мне, как добраться до ее дома; туда можно было доехать на поезде. От станции нужно было десять минут идти пешком мимо нескончаемых кирпичных домов, все с огороженными лужайками и защитными стенами; некоторые были разрисованы ругательствами, которые моя мама тут же бросилась бы оттирать. Или посмотрела бы на эти слова так, что они бы потрескались от стыда и осыпались вниз. Я прошла мимо спортивной площадки, на которой разгуливали птицы — утки, сороки, чайки - и банда в капюшонах; их задницы вываливались из мешковатых штанов, отвороты были натянуты на кроссовки. Оставив позади парк, я шла мимо одинаковых холодных, обдуваемых ветрами, домов с высохшими садами. Джун Уоттс дала мне четкие указания. Я не могла перепутать А и Б. Те, кто направлялся в А, могли повстречаться со злой собакой.
Эта большая, медленно передвигающаяся женщина в белых брюках выглядела совсем не так, как я представляла себе жену мистера Уоттса. Я не думала, что она наденет топ, на котором будет что-то написано. «Улыбайся», - предлагалось там. И полагая, что этого она и ждет, я так и поступила. Она не улыбнулась в ответ.

Думаю, мой вид стал неожиданностью и для нее. Подозреваю, что отчетливый австралийский акцент, который она услышала по телефону, повлиял на ее ожидания. Уверена, что она была не готова увидеть кого-то столь черного. На мне, к тому же, были черные туфли. И мои черные волосы отросли как во времена блокады, когда мама угрожала оборвать мои космы и чесать ими себе зудящую спину там, где не могла достать. Джун Уоттс закрыла за мной дверь и жестом предложила пройти в комнату. Кружевные занавески, закрывающие окна, пропускали совсем немного света. Когда миссис Уоттс без предупреждения хлопнула в ладоши, я подпрыгнула. Большой серый кот спустился с кресла, не скрывая недовольства. Миссис Уоттс указала мне на кресло, а сама села на диван по другую сторону кофейного столика. На столе лежала пачка сигарет. Она потянулась за ними и взглянула на меня.
- Вы не против, если я закурю? - сказала она. - Я немного нервничаю из-за всего этого.
- О, вам не стоит нервничать из-за меня, миссис Уоттс.
Я засмеялась, чтобы показать, что настроена дружелюбно.
- Я очень рада, что вы меня сюда пригласили. Ваш муж сильно повлиял на меня.
- Том что?
Она что-то проворчала, как тогда, когда говорила по телефону. Она зажгла сигарету и поднялась открыть окно.
- Я вышла замуж за слабого мужчину, Матильда, - произнесла она. - Я не хотела бы показаться злой, но это так. Том не был храбрым. Ему стоило бы расстаться со мной вместо того, что он предпочел сделать.
Миссис Уоттс затянулась сигаретой и сделала выдох. Она отмахнулась от дыма и вернулась на диван.
- Подозреваю, что он вам ничего из этого не рассказывал?
- Прошу прощения, миссис Уоттс. Из чего именно?
Она посмотрела в сторону прихожей.
- По соседству жила другая женщина. В квартире А, с собакой, о которой я вам говорила. Я должна была понять, что что-то происходит. Я заставала его, когда он стоял, прижав ухо к стене. Я спрашивала:
- Том, что, черт подери, ты делаешь?
Не помню, что он сочинял мне в ответ, но ему всегда удавалось выкрутиться, ведь я ни разу не заподозрила, что между ними что-то происходит. Даже когда ее забрали в Порируа, и он ездил навещать ее, я ничего не заподозрила.
- Порируа?
- В психиатрическую клинику. Ну, знаете, в сумасшедший дом.
Она прервалась, чтобы затушить окурок.
- Если хотите, я могу сделать вам чашку чая.
- Спасибо, миссис Уоттс, не откажусь, - ответила я.
На главной стене висели фотографии. Я попыталась окинуть их все одним взглядом. Я не хотела, чтобы Джун Уоттс решила, что я не в меру любопытна. Я такой и была, но не хотела, чтобы она это поняла. Так что мне удалось запомнить лишь одно фото - молодой пары. У него были темные волосы и приятное лицо. Он белозубо смеялся, широко открыв рот. В его петлицу был вдет красный цветок. Она выглядела молодой, но лицо было холодным, не сердитым, но готовым нахмуриться в любую секунду. На ней было бледно-голубое платье и туфли в тон. Когда Джун Уоттс принялась хлопотать на кухне, я посмотрела на цветок на лацкане пиджака мистера Уоттса. Если разговор увянет, подумалось мне, то я спрошу, как называется этот цветок.
Я вышла к ней на кухню. Она двигалась медленно. Видимо, ее беспокоило бедро.
- Миссис Уоттс, вы помните, чтобы мистер Уоттс когда-нибудь носил красный клоунский нос?
Она опустила пакетик чая в чашку и замерла, задумавшись.
- Никогда его с ним не видела. Хотя меня бы это не удивило.
Я ждала, когда она спросит меня, почему я задала этот вопрос. Я ждала и ждала. Будь я собакой, то уселась бы на задницу и вывалила бы язык. Но она не спросила. Выключила чайник и налила воду в чашки.
- У меня есть немного бисквитов. Афгани (традиционные новозеландские бисквиты из кукурузных хлопьев).
- Не откажусь, миссис Уоттс.
Она сказала:
- У меня бывает не так уж много гостей. Я специально вышла их купить.
- Спасибо, миссис Уоттс. Очень любезно с вашей стороны.
Я последовала за ней обратно в комнату вместе с подносом.
- Я встретила Тома в Ассоциации Стандартов. Мы оба там работали. Отвечали за введение стандартов почти на все, что только может прийти в голову. Соотношение цемента и воды в изделиях. Мы были молоды. В те дни все были молоды. На это жалуются почти все, кто начинает стареть. Перестаешь замечать молодых. Начинаешь спрашивать себя, остались ли они вообще, и почему во времена твоей юности все были молоды.

Я подождала, пока она откусит от своего бисквита, прежде чем последовать ее примеру. Поймав крошки рукой, она заметила:
- Я не слишком много думала о Грейс. Разве что самую малость. Она все время смеялась.
Миссис Уоттс скривилась. «Всегда смеялась». Я поняла, что это была критика.
- Это как быть все время рядом с кем-то, кто постоянно пьян.

Он взяла еще одну сигарету, чиркнула спичкой, ее лицо сосредоточилось.
- Так как поживает Том? Глупый старый негодяй. Столько времени прошло. Давно вы его видели?
Кот, карабкающийся в кресло, отвлек ее внимание, так что она не заметила, как я отшатнулась. Я быстро взяла себя в руки и приняла решение.
- Когда я видела его в последний раз, все было хорошо, - ответила я. - Но это было несколько лет назад, миссис Уоттс. Я теперь живу в Брисбене.
- Ну, я уже не думаю об этом. Что было, то прошло. Мне и своих забот хватает.
Она замолчала, и я подумала, что от меня ждут вопроса, что это за заботы. Но мне было неинтересно. Вместо этого, я спросила, чем мистер Уоттс занимался в Ассоциации Стандартов.
- Тем же, что и все мы,- ответила она. - Бумажная работа. Я была секретаршей. Том работал в отделе публикаций.
Затем, возможно, потому что я не знала, что сказать этой женщине, я решила спросить ее:
- Вы знаете, что такое муха-однодневка, миссис Уоттс?
Она посмотрела на меня с недоумением, и я решила, что должна пояснить.
- Три года личинки самок лежат в иле на дне реки. Затем они превращаются в насекомых с крыльями, и, когда они вылетают из реки, их оплодотворяют поджидающие самцы.
Недоумение на лице миссис Уоттс сменилось явным неодобрением.
- Эту историю ваш муж рассказал нам, детям.
- Том рассказывал такое? О, у Тома было множество историй.
Она взглянула на тарелку, стоявшую между нами.
- Возьмите еще один бисквит. Там, откуда он прибыл, еще много таких.
Я понимала, что, как только я уйду, миссис Уоттс позовет серого кота обратно в комнату, и они будут сидеть вдвоем и смотреть телевизор. Это было то, к чему мне пришлось привыкать, когда я начала жить с отцом. Телевизор.

Он хохотал над ним. Орал в него. Тыкал в него пальцем. Сердился на него. Они с телевизором смеялись друг над другом, пока я пыталась заснуть в соседней комнате. Я ничего не говорила, потому что понимала, что телевизор и отец стали закадычными друзьями.
Я взглянула на кружевные занавески. Я не могла представить, что юная девушка, получившая стипендию, жила одна по соседству, в похожей комнате. Я оглянулась вокруг. Здесь царило молчание. Мистер Уоттс как-то сказал нам, детям, что молчание было его первым родным языком. Развеселившись, он рассказал, как стоял на мусорном баке и колотил по его стенкам ручкой от метлы, просто чтобы чем-то заняться. Ему было всего пять лет, и его атака на мусорный бак ничем не закончилась. Образовавшуюся пустоту тут же снова заполнило молчание. Я понимала, что в том мире, где вырос мистер Уоттс, не было попугаев. Не было диких пронзительных звуков, которые, раздавшись внезапно, могли испугать вас до смерти. Была лишь эта пустая жизнь со свисающими фонариками физалиса, ждущими восторгов, и собаками, бродящими по улицам в поисках компании.
Сидя в мертвенной атмосфере гостиной миссис Уоттс, я подумала, что Грейс должна была видеть это же небо и эти же медленно плывущие облака. Она должна была чувствовать тот же давящий камень на сердце, какой сейчас ощущала я.
Я поднялась, чтобы попрощаться.
- Полагаю, вы слышали эту историю о театре, - быстро произнесла миссис Уоттс.
Подозреваю, она припрятала этот козырь. Она хотела, чтобы я осталась.
Она наклонилась, несмотря на свое бедро, пошарила в низком шкафчике и вытащила оттуда альбом. Смахнув с него пыль, она подала его мне. Альбом был заполнен театральными программками, обзорами и фотографиями мистера Уоттса в разных ролях. Я просмотрела обложки: «Визит инспектора», «Пигмалион», «Странная парочка», «Смерть коммивояжера». Это лишь те, которые мне запомнились. Их было очень много, как и фотографий мистера Уоттса в разных костюмах. Не приходилось сомневаться, что это были любительские постановки — кинжал, зажатый в поднятой руке; картинный взмах плаща; безумный блеск глаз, изображающий то ревность, то мучения, то опасность, то жажду мести — все эти дешевые и простые эмоции, к которым так тяготеет любительский театр. Я продолжала листать.
- Это Том в «Царице Шебы», - сказала Джун Уоттс. - Она тоже здесь. Чертова царица Шебы. У постановщика возникло несколько забавных идей.
В этот момент наши глаза заметили одну и ту же деталь.
- О, посмотрите. Вы спрашивали об этом. Теперь я вспомнила. Постановщик решил, что Том должен надеть красный клоунский нос, а Царица Шебы должна стоять на тележке, которую будет тянуть Том, чтобы показать, как закончилась эта встреча умов. Только не спрашивайте, зачем и почему...
Мистер Уоттс и Грейс выглядели так молодо. Без подсказки Джун Уоттс я бы их и не узнала. Что выглядело странным, так это Грейс. Она улыбалась. Я никогда не видела, чтобы она улыбалась. Наверное, я рассматривала альбом слишком долго, потому что миссис Уоттс предложила мне его забрать. Заметив мои колебания, она сказала:
- Он ничего не значит для меня.
- Вы уверены?
- Да что я буду с ним делать?
- Это очень любезно с вашей стороны, - сказала я.
Она пожала плечами.
- Он просто лежит здесь. Кроме меня и мистера Спарка больше никого нет.
Она имела в виду кота. Она заметила, как я взглянула на часы.
- Вам нужно идти. Все в порядке, - сказала она, и с гримасой боли поднялась с пола.
Когда мы, прощаясь, стояли возле двери, она сказала:
- Мой муж был фантазером. Я не знала этого, когда выходила за него.
- Миссис Уоттс, вы можете сказать, что случилось с Грейс? Вы знаете, почему она попала в психиатрическую клинику?
- Царица Шебы. Она не могла вырваться из этого, - ответила она. - Не могла. Не хотела. Что вам больше понравится.
Она хмуро взглянула на улицу.
- Будьте осторожны. Тут могут ограбить даже ради одежды.
Я взглянула на ту же пустую улицу, но не увидела ни одной живой души. Я поблагодарила ее за бисквиты и альбом. Мне следовала поторопиться, чтобы добраться до города, но я вспомнила, что не задала еще один вопрос.
- Миссис Уоттс, тут живет некая мисс Райан?
- Эйлин Райан. Ну да. Она жила в конце улицы.
Она повернулась, чтобы показать нужный дом, а затем спохватилась.
- Почему вы спросили?
Я проигнорировала вопрос.
- У нее был большой заросший сад?
- Был много лет назад. Но она уже умерла. Она была слепой, знаете ли. Эйлин Райан, - она взглянула на меня. - Откуда вы знаете это имя? Том обычно подстригал ей лужайку.

Теперь у меня была подсказка. Актерское прошлое мистера Уоттса. И что из этого? Факт, что ему нравилась актерская игра, вышел наружу, поставив под сомнение его искренность. Я подумала о его жестах в классе. О том, как он смотрел вглубь комнаты. Поднимал глаза к потолку. Продуманная поза мыслителя. Был ли это сам мистер Уоттс или актер, который играл роль мистера Уоттса, учителя? Кем был тот человек, которого мы, дети, видели в классе? Тем, кто искренне верил, что «Большие надежды» являются величайшим романом величайшего английского писателя девятнадцатого столетия? Или тем, у кого остался маленький огрызок, и он объявил его лучшим блюдом в свой жизни?

Возможно, что и все сразу. Частично утратить себя под маской другого человека, и в то же время вернуться назад, к осознанию своей сути. Мы видели лишь то, что видели. Я не имею никакого представления о человеке, которого знала Джун Уоттс. Я знала того, который взял нас, детей, за руку и научил тому, как представить мир заново, как увидеть возможность для изменений, как быть готовыми к тому, что жизнь может измениться. Твой корабль может прибыть в любой момент и выглядеть он может по-разному. Твой мистер Джеггерс может появиться даже в виде бревна.
Перед визитом к миссис Уоттс я надеялась на большее. Думаю, мне хотелось услышать истории. У меня был альбом, который стал разгадкой тайны красного носа.

Во всем остальном мистер Уоттс оставался столь же непостижимым, как и раньше. Он был тем, кем нужно было стать. Тем, кем мы просили его стать. Возможно, некоторые люди так и живут - их жизнь заполняет то место, которое мы предлагаем им заполнить. Нам нужен был учитель, мистер Уоттс стал учителем. Нам нужен был волшебник, чтобы создать другие миры, и мистер Уоттс стал волшебником. Когда нам понадобился спаситель, мистер Уоттс принял на себя эту роль. Когда краснокожие потребовали чью-то жизнь, мистер Уоттс отдал свою.

Глава двадцать шестая


Мистера Диккенса было проще понять, чем мистера Уоттса. Во-первых, большая часть его жизни была известна и выставлена на всеобщее обозрение. Целые полки в библиотеках были посвящены жизни Диккенса и его творчеству. Интерес к Диккенсу вознаграждался куда быстрее, чем любые попытки сыграть роль мистера Детектива и расследовать жизнь мистера Уоттса. Жизнь мистера Диккенса была тщательно исследована и проанализирована многочисленными специалистами, и я готовилась стать одним из них.

Долгое время я знала об этом давно умершем человеке только то, что рассказывал нам мистер Уоттс, и то, что смогла заметить, украдкой взглянув на заднюю обложку экземпляра «Больших надежд» мистера Уоттса. Мистер Диккенс выглядел именно так, как мне хотелось, чтобы он выглядел. Его борода казалась мне убедительной. Ее нельзя было назвать аккуратной, но, по сравнению с бородой мистера Уоттса, которая бы больше подошла бродяге, выглядела вполне приемлемой. Мне нравилось его худощавое тело, заключенное в сюртук. Мне казалось, что он должен был быть добрым. Его глаза — с теплым взглядом и морщинками вокруг — подтверждали это. Как и множество его статей о бедняках и сиротах, которые я усиленно изучала в Британской Библиотеке на Юстон-Роуд в Лондоне.

Разложенные передо мной, они представляли собой все те фрагменты жизни, из которых потом и сложились «Большие надежды». Я могла прочитать все его личные бумаги. Я могла изучать его рукописи. Я могла смотреть на то же, на что смотрел он - холодные каменные улицы; торжественно вздымающиеся здания; бродяги, пьяницы - мутные скопления судеб без будущего — и искать путь назад к придуманному им миру.

Сначала и дня не проходило, чтобы я не оказывалась в городе мистера Диккенса. Мне нравилось это сладкое чувство исключительности, которое так и не исчезло, когда я предъявляла мое удостоверение скучающему охраннику в черной форме, сидящему за пустым столом. Затем входила в зал, вдоль которого тянулись длинные столы с настольными лампами с неярким, но и не тусклым светом, как раз таким, каким нужно. Здесь все было таким, как нужно. Мне нравилось то, что я могла попросить все что угодно, в моем случае - письма, книги, статьи о Диккенсе или написанные им самим - и в течение часа нужные материалы находили в недрах этой огромной библиотеки. Первые несколько месяцев такой жизни я была счастлива. Иногда, конечно, бывали моменты, когда мне хотелось с кем-то поделиться своими открытиями. Тот Диккенс, как и мистер Уоттс, был не совсем тем человеком, которым я себе его представляла.

Человек, который так трогательно и сильно писал о сиротах, не мог дождаться момента, когда выставит свое собственное семейство за порог. Он хотел, чтобы они сами познавали мир. Он беспокоился, что пребывание дома будет сдерживать их амбиции. Они хотел, чтобы они тяжким трудом пробивали свой собственный путь.
Поэтому его сын Уолтер был отправлен в Индию еще до того, как ему исполнилось семнадцать, и умер в двадцать два года. Сидней умер, служа на флоте, не дожив до тридцати. Фрэнсис вступил в Бенгальскую Конную полицию, но из-за заикания предпочел уехать в более уединенное место и скончался в Канаде в возраст сорока двух лет.

Альфреда и Плорна Диккенс отправил в Австралию. Эдвард был его любимцем, «его дорогим Плорном». «Едва ли мне нужно говорить вам, как я люблю вас и как мне горестно расставаться с вами. Но наша жизнь наполовину состоит из расставаний, и эта боль неизбежна». Австралия, решил его отец, поможет ему раскрыть и развить его природные способности.

Однажды утром я отложила свой визит в Британскую Библиотеку, чтобы побывать в старом госпитале Фаундлинг на Брунсвик-сквер. Теперь там музей сирот. Он просто грандиозен. Вы поднимаетесь по широкой изгибающейся лестнице. Внутренние стены покрыты изображениями сцен из жизни сирот; на некоторых матери выстраиваются в очередь, чтобы отдать своих детей. Я помню, как моя мать тянула руки ко мне. Я помню, как она медленно хватала воздух ртом. Я помню, что чувствовала, когда нас оторвали друг от друга. Но на лицах матерей на картинах я не видела и следа страданий. Скучающе-утомленное выражение, как в очереди на кассе в супермаркете. Как просто - говорят нам эти картины - отдать свое дитя. То, что я нашла в галерее наверху, было ближе к истине: стеклянная витрина, наполненная пуговицами, желудями, заколками, монетками с просверленными дырочками, все эти трогательные мелочи, которые матери оставляли своим детям, чтобы они помнили о них. Совершенно бесполезный жест, как выясняется потом, так как первое, что делали приюты, это меняли имя ребенка. С другим именем их старая история заканчивалась, и начиналась новая. Пип смог стать Хэнделем.

Грейвсенд должен быть стать конечным пунктом моего путешествия по «Большим надеждам». Грейвсенд. Здесь я и оказалась одним холодным майским днем. Я шла мимо скамеек с сидящими на них молчаливыми индусами в разноцветных тюрбанах, казалось, их щеки были покрыты слоем печали. Я видела, как они украдкой косились на меня – девушку с самой черной кожей, которую им только приходилось видеть. Я видела их глаза, ощущала их любопытство. О чем она думает? Эта черная девушка с быстрыми белыми глазами. Что она знает об окружающей местности?

Я могла бы им ответить, что пейзажи из «Больших надежд» исчезли; что легендарные болота теперь скрыты под автострадами и индустриальными районами. Я могла бы им рассказать, что у истории появились новые хранители. Ими стала кучка черных ребятишек, которые, как я надеюсь, все еще просыпаются утром, вспоминая другие времена, когда они путешествовали между островом и кузницей, расположенной на далеких болотах в Англии в тысяча восемьсот каком-то там году. Вам нужно было постараться, как следует изучить то, что когда-то окружало Диккенса, чтобы увидеть то, что видел он. Корабли эмигрантов стали призраками. Мужчины и женщины с непокрытыми головами, махавшие платками, стоя на палубе, ушли в прошлое, превратились в скелеты где-то на далеких кладбищах на другом краю земли. Вдоль реки тянулась тщательно вымощенная дорога, и, если вы шли в том же направлении, куда уплывали корабли эмигрантов, то не могли не думать об отъезде. Уехать. Отправиться. Покинуть. Создать себя заново.
Река указывала путь из этого мутного мира. Когда я проходила мимо миссии, где эмигранты высаживались на берег, чтобы помолиться о своем морском путешествии в неизвестность, то обнаружила, что думаю о том моменте, когда в последний раз оказалась наедине с мистером Уоттсом.
Долгие годы я не вспоминала о том разговоре. Наверное, я просто отгородилась от него, как и от многих других вещей. Теперь, вспомнив о нем снова, я думала, собирался ли мистер Уоттс покинуть остров без меня. Потому что теперь, спустя столько лет, думаю, что почувствовала тогда, как мы разделились, как между нами пролегла граница. Я говорю «граница», хотя, наверное, лучше было бы сказать «занавес». Занавес упал между мистером Уоттсом и его самым преданным зрителем. Он собирался уехать, а я должна была отойти назад, присоединиться к фигурам прошлого. Я была бы для него лишь маленькой точкой на острове, когда бы он покидал его на лодке мистер Масои, направляясь в новую жизнь. Я знала, что это должно было произойти, что это произошло бы, потому что именно это и случилось со мной. С того момента, как я уехала, я ни разу не оглянулась назад.

Дорога на поезде назад к Лондон Бридж казалась нескончаемой. Я чувствовала странную подавленность. Как будто падала в собственное прошлое. В тоску, которую ощущала когда-то, пока потоп не смыл все. Я посмотрела в окно вагона. Вид весенней распускающейся зеленой листвы был не в силах поднять мне настроение. Поющий кондуктор не вызвал даже улыбки. Когда я выходила со станции, то практически тащила себя вверх по ступеням на улицу. Усталость. Откуда она взялась?
Я запросто взбиралась по крутым горным дорожкам. Как могут сравниться с ними несколько жалких лестничных пролетов, на которых выстроились нищие и цыганята, у которых глаза бегали быстрее молнии? Я шла домой, жалея, что мне некуда больше направиться. Я взобралась по ступенькам пансиона, покрытым вытертым ковром, и, открыв дверь в комнату, замерла на какой-то момент на пороге, будучи не в силах войти.

Здесь были все самые важные вещи в моей жизни: фотография Диккенса на лошади; статья, увеличенная до размера плаката, объявляющая о выходе «Больших надежд» в виде книги; мой стол и груда бумаги, именуемая моей диссертацией. Она пробыла здесь весь день, ожидая, когда я вернусь из Грейвсенда со свежим материалом. Она напомнила мне мистера Уоттса с его секретной тетрадкой, который ждет наши отрывки. Что же, у меня нет ничего нового. Все, что я притащила назад с собой - это тяжесть, сидевшую глубоко во мне, в костях, и которая быстро охватывала всю меня, подобно плохой погоде. Все о чем я была способна думать, это о том, чтобы лечь в кровать.
Там я и осталась.
Шесть дней я вставала, только чтобы сделать себе чашку чая или поджарить яйцо, или полежать в узкой ванне, уставившись в потрескавшийся потолок. Дни наказывали меня своей медлительностью, нагромождая на меня час за часом, распространяя свое уныние по комнате.

Я слушала, как автобусы, идущие мимо пансиона, переключают передачу. Я слушала шуршание шин по мокрой дороге. Я лежала в кровати и слушала, как женщина, жившая внизу, собирается на работу. Как она включает душ, как пронзительно свистит ее чайник. Я ждала, когда она пройдет под моим окном, и, когда этот краткий контакт с внешним миром обрывался, я закрывала глаза и просила стены позволить мне снова заснуть. Доктор бы сказал, что у меня депрессия. Все, что я читала после этого, подтверждало, что, видимо, так оно и было. Но когда она окутывает вас со всех сторон, то не объясняет, что происходит. Совсем нет. Вы просто сидите в темной-темной пещере и ждете. Если вам повезет, вы увидите крошечный луч света, а если вам очень повезет, то луч света будет расти и расти, пока в один прекрасный день пещера не окажется позади, а вы на - свободе под солнечным светом. Так это произошло со мной.

Однажды утром я проснулась и отбросила одеяло. Я встала раньше, чем женщина, жившая внизу. Я подошла к своему столу. Я должна была сделать то, что откладывала слишком долго. Я взяла верхний лист «Сирот Диккенса» и написала на обороте: «Все называли его Пучеглазым».
Я написала это предложение шесть месяцев назад. За последующие месяцы я написала все остальное. Я пыталась описывать то, что произошло на острове со мной и с мамой. Я не пыталась ничего приукрасить. Все говорили то же самое о Диккенсе. Все любили его персонажей. Да, во мне что-то изменилось. Становясь старше, я стала любить его героев меньше. Они были слишком громкими, слишком гротескными. Но сдерните их маски, и вы поймете, что их создатель знал о человеческой душе, ее страданиях и тщеславии. Когда я рассказала отцу о смерти матери, он не выдержал и зарыдал. Так я поняла, что все же могу приукрашивать. Но в жизни, а не в литературе.

Я решила уехать из Англии, но должна была еще кое-что сделать на прощание. Для этого нужно было отправиться в Рочестер, где Диккенс нашел одно или два знаковых места для «Больших надежд».
Когда вы приезжаете в Рочестер, вас сразу охватывает ощущение, что вы просто обязаны полюбить это место. Оно напоминает почтовую открытку с видом английской деревни, такой, какой она должна была быть в тысячу восемьсот как-то году. Вы гуляете по мощеным дорожкам и задыхаетесь от умиления. Куда ни посмотри – Диккенс, и владелец магазина, и ресторатор, и даже старьевщик. Вы можете зайти в кафе «Фейджин» (персонаж «Оливера Твиста»), перекусить «У миссис Бамблс» или же выбрать «Вкус двух городов». «Я называл себя Пипом, а потом и все меня стали такназывать». - одна из самых любимых строчек в литературе. Вот он я – пожалуйста, примите меня таким как есть. Это то, с чем сиротские приюты выпускают в мир своих подопечных. Это то, с чем эмигранты высаживались на далекие побережья Тихого океана. Это то, с чем мистер Уоттс просил согласиться партизан. Но я не могла принять идиотский вегетарианский магазин, названный именем Пипа - «В Рочестере у Пипа». До поезда в Лондон оставалось еще два часа, которые нужно было чем-то занять, и я решила пристроиться в хвост экскурсионной группе. Женщина из Центра Чарльза Диккенса в Истгейт Хауз вела группу вверх по лестнице ратуши, где Пип подписал контракт на обучение у Джо Гарджери. От ратуши мы немного прошли вверх по холму, и в какой-то момент я поняла, что мы идем той же дорогой, по какой Пип направлялся к мисс Хэвишем. Эта дорога уже была известна мне, я ходила по ней много раз в качестве страстного читателя на острове на другом конце света.
Женщина из Центра указала на двухэтажное поместье — это и был Сэтис Хауз. Здесь я узнала кое-что новое. Мистер Диккенс позаимствовал это имя и назвал так более просторный и импозантный особняк возле пивоварни, куда он и поместил мисс Хэвишем и Эстеллу.
После короткой прогулки по парку, мы остановились на дороге, глядя назад на ворота - те самые ворота, где Эстелла впервые встретила Пипа и высокомерно назвала его «мальчик». Подъехало такси, и оттуда выбрался молодой человек, по виду — типичный яппи. Он коротко взглянул на нас. Мне показалось, что он недоволен. Экскурсовод пояснила, что дом мисс Хэвишем теперь используется как апартаменты. Мы смотрели, как молодой человек миновал ворота и пошел по дороге. Мы смотрели, как он поставил портфель, и вставил ключ в дверной замок. Дверь открылась и закрылась. Наши взгляды принялись бесцельно блуждать. Мы постояли какое-то время, просто рассматривая окрестности и ни о чем не думая. «Ну что же», - сказал кто-то, наконец. Экскурсия отправилась обратно к Истгейт Хауз. Я поднялась по лестнице вслед за остальными, и столкнулась с мисс Хэвишем в белом свадебном одеянии. Она застыла, стоя за стеклом, повернувшись спиной к зрителям. Вечность, несмотря ни на что.

Мне бы хотелось, чтобы она повернулась, хотя бы немного, чтобы увидеть уставившуюся на нее черную женщину. Экскурсия заканчивалась в кабинете мистера Диккенса. Манекен самого автора сидел, откинувшись на спинку кожаного кресла, вытянув вперед ноги и расслаблено сложив руки. Веки были полуопущены. Мы шли мимо мистера Диккенса, пока он о чем-то думал. Мужчина, стоящий рядом со мной за ограничителем, прошептал, так что я услышала:
-Я встречал мистера Диккенса, и это не он.
Он улыбнулся и отвернулся. Я не старалась переубедить его. Но если бы мне пришлось - вот, что я ему бы сказала.
У мистера Диккенса, которого я знала, тоже была борода, худое лицо и глаза, которые как будто ждали момента соскочить с лица. Но мой мистер Диккенс часто ходил босым и в рубашке без пуговиц. Кроме особых случаев, например, когда он учил нас - тогда он надевал костюм.

Недавно я внезапно поняла, что никогда не видела его с мачете. Его оружием были истории. Однажды, очень давно и в очень сложных обстоятельствах, мой мистер Диккенс научил каждого из нас, детей, что наш голос — особенный, и мы должны помнить это, когда бы им не пользовались. А еще помнить, что, чтобы ни случилось, никто не сможет отобрать у нас этот голос. На короткое время я сделала ошибку, забыв этот урок. Среди почтительного молчания я улыбалась еще кое-чему, чего они не знали. Пип был моей историей, хоть я была девушкой, с лицом черным как ночь. Пип был моей историей, и завтра я попробую сделать то, что не удалось Пипу. Я попробую вернуться домой.

КОНЕЦ



@темы: переводы, Mr Pip, книги

URL
Комментарии
2011-07-14 в 01:38 

MarishkaM
Вот и все
жалько:(

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

The game is mine

главная